Среда
28.06.2017
20:29
 
Липецкий клуб любителей авторского кино «НОСТАЛЬГИЯ»
 
Приветствую Вас Гость | RSSГлавная | режиссёр Тео Ангелопулос - Форум | Регистрация | Вход
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 11
Форум » Тестовый раздел » ТЕО АНГЕЛОПУЛОС » режиссёр Тео Ангелопулос
режиссёр Тео Ангелопулос
Александр_ЛюлюшинДата: Среда, 28.04.2010, 09:04 | Сообщение # 1
Группа: Администраторы
Сообщений: 2746
Статус: Offline
Сюжет его картин сконцентрирован на образе дороги, и как путешествия и как пути к себе. Их визуальный ряд состоит из медленно сменяющихся, почти неподвижных дальних и средних планов, совершенству которых нисколько не мешают грязь и непритязательность изображенных объектов. «Чем ближе к человеку, тем более размытым кажется его образ, - говорит он, - Потому я стараюсь отойти на несколько шагов, чтобы лучше видеть». Все темы и связи, все богатство ассоциаций привлечены им для размышления о памяти - памяти как основе идентичности, как главной особенности, делающей человека человеком.

27 апреля 2010 года 75-летний юбилей отмечает великий греческий и один из лучших кинорежиссёров мирового кино ТЕО АНГЕЛОПУЛОС.



Фильмография

1968 — / Εκπομπή (короткометражный)
1970 — Реконструкция / Αναπαράσταση
1972 — Дни 1936 года / Μερες του '36
1975 — Комедианты / Ο Θίασος
1977 — Охотники / Οι Κυνηγοί
1980 — Александр Великий / Μεγαλέξανδρος
1981 — / Χωριό ένα, κάτοικος ένας (телефильм)
1983 — Афины, возвращение в Акрополь / Αθήνα, επιστροφή στην Ακρόπολη (телефильм)
1984 — Путешествие на Китеру / Ταξίδι στα Κύθηρα
1986 — Пчеловод / Ο Μελισσοκόμος
1988 — Пейзаж в тумане / Τοπίο στην ομίχλη
1991 — Прерванный шаг аиста / Το Μετέωρο βήμα του πελαργού
1995 — Взгляд Улисса / Το Βλέμμα του Οδυσσέα
1995 — Люмьер и компания / Lumière et compagnie — эпизод
1998 — Вечность и один день / Μια αιωνιότητα και μια μέρα
2004 — Трилогия: Плачущий луг / Τριλογία 1: Το Λιβάδι που δακρύζει
2007 — У каждого своё кино / Chacun son cinéma ou Ce petit coup au coeur quand la lumière s'éteint et que le film commence — эпизод «Три минуты»
2009 — Пыль времени / Η Σκόνη του Χρόνου

«Многим вещам западный рационализм приучился давать имена. Поэзия делает нечто противоположное. Она не дает имен, она влияет на чувства. А каждое слово здесь имеет двойное значение. Поэзия имеет дело с музыкой, с иллюзиями. В поэзии второй смысл всегда важнее первого. Слова возвращаются к своему смыслу лишь сейчас, во время интервью. Вам что, необходимо интерпретировать увиденное, обязательно понять, что это значит? Пусть фильм остается необъясненным. Как музыка, звучащая в тишине».
Тео Ангелопулос


Награды

Берлинский кинофестиваль, 1971 год
Победитель: Приз ФИПРЕССИ - особый взгляд («Реконструкция»)

Берлинский кинофестиваль, 1973 год
Победитель: Приз ФИПРЕССИ (программа «Форум») («Дни 1936 года»)

Берлинский кинофестиваль, 1975 год
Победитель: Приз международного евангелического жюри (программа «Форум») («Комедианты»)

Каннский кинофестиваль, 1975 год
Победитель: Приз ФИПРЕССИ в параллельных секциях («Комедианты»)

Каннский кинофестиваль, 1977 год
Номинации: Золотая пальмовая ветвь («Охотники»)

Венецианский кинофестиваль, 1980 год
Победитель: Специальный золотой лев («Александр Великий»), Приз международной ассоциации кинокритиков (ФИПРЕССИ) («Александр Великий»)

Каннский кинофестиваль, 1984 год
Победитель: Лучший сценарий («Путешествие на Китеру»), Приз международной ассоциации кинокритиков (ФИПРЕССИ) («Путешествие на Китеру»)
Номинации: Золотая пальмовая ветвь («Путешествие на Китеру»)

Венецианский кинофестиваль, 1988 год
Победитель: Серебряный лев («Пейзаж в тумане»), Приз Международной Католической организации в области кино (OCIC) («Пейзаж в тумане»)

Берлинский кинофестиваль, 1989 год
Победитель: Приз международного евангелического жюри (программа «Форум») («Пейзаж в тумане»)

Каннский кинофестиваль, 1991 год
Номинации: Золотая пальмовая ветвь («Прерванный шаг аиста»)

Каннский кинофестиваль, 1995 год
Победитель: Большой приз жюри («Взгляд Одиссея»), Приз международной ассоциации кинокритиков (ФИПРЕССИ) («Взгляд Одиссея»)

Каннский кинофестиваль, 1998 год
Победитель: Золотая пальмовая ветвь («Вечность и один день»), Приз экуменического (христианского) жюри («Вечность и один день»)

Берлинский кинофестиваль, 2004 год
Номинации: Золотой Медведь («Трилогия: Плачущий луг»)
 
ИНТЕРНЕТДата: Среда, 28.04.2010, 09:10 | Сообщение # 2
Группа: Администраторы
Сообщений: 3502
Статус: Offline
Наталья САМУТИНА
Тео Ангелопулос: прошлое, память, истоки

Значимость идеи богатого прошлого для европейского сознания и способы конструирования идеального, позитивного прошлого могут быть предметом анализа в связи с самыми разными европейскими «кинематографическими полями»—от Феллини и позднего Висконти до дискурса «Прекрасной Европы» середины 1990-х. Фильмы позднего Ангелопулоса принадлежат к этой же середине 1990-х, но идея европейского прошлого и истории подвергается в них более пристальному и менее оптимистичному рассмотрению. Не будет преувеличением сказать, что для рафинированного, неспешного кинематографа «позднего» Ангелопулоса философское осмысление идеи памяти, личной и европейской истории является основной характеристикой как на уровне сюжета, так и на уровне всей поэтики.

Так было и в более ранних фильмах Ангелопулоса—«Пчеловод» (1986), «Пейзаж в тумане» (1988), «Прерванный шаг аиста» (1991). Их сюжет неизбежно концентрировался на образе дороги и как путешествии, и как пути к себе. Их визуальный ряд состоял из медленно сменяющихся, почти неподвижных дальних и средних планов, визуальному совершенству которых нисколько не мешали грязь и непритязательность изображенных объектов—одно из качеств, заставляющее исследователей творчества Ангелопулоса неизбежно говорить о нем как о преемнике Антониони и стороннике «медитативного кино». Другой важнейшей чертой художественного метода греческого режиссера американский киноисследователь Дэвид Бордуэлл называет развитую технику «дедраматизации», проявляющуюся и в значительной удаленности происходящего от зрителя (важные события часто происходят на дальнем плане), и в редкости использования субъективной точки зрения, отсутствии активного действия, в долгих периодах молчания на экране1. В последних фильмах «позднего модерниста» Ангелопулоса (как пишет по этому случаю Ф. Джеймисон, «поздний модернист—это тот, кто старается изобрести новый стиль уже после того как стилистическую инновацию провозгласили полностью истощившейся»2) основные черты индивидуального стиля нарастали и развивались, а значение таких приемов, как проецирование текста на мифологический первоисточник, взаимопереплетение исторического и индивидуального планов, сочетание длинных «объективных» кадров с внезапными наплывами внедиегетической музыки, достигло максимальной полноты. В каком-то смысле нам кажется возможным описать «Взгляд Улисса»3 как идеальный модернистский жест—жест, подводящий итоги киновека (фильм вышел в 1995 году, знаменуя столетие кино), представляющий творческое кредо режиссера-Автора в максимально концентрированном виде и обращенный к сущности европейской культуры вообще—как в виде ее «первоистоков», так и в виде уже данных ранними модернистами интерпретаций. Взгляд Улисса в свое прошлое оказывается мучительной, переполненной значениями процедурой погружения в память.

Разговор о Тео Ангелопулосе—так же, как разговор о любом крупном современном греческом художнике—неизбежно начинается с констатации той невероятно сложной ситуации, в которой оказалась современная греческая культура. И автор книги об Ангелопулосе Эндрю Хортон, и автор рецензии на нее Дэн Георгакас цитируют строки Сефериса о том, что греческий художник рождается с «этой мраморной головой в руках, тяжесть ее изнурительна» и весь его творческий путь—цепь попыток найти, «куда ее можно поставить». За этим нередко следуют рассуждения о национальной специфике Ангелопулоса—и действительно, размышления о судьбе Греции встречаются в его фильмах, многие из которых отличает и совершенно неповторимая, метафорическая иконо-графия «греческой зимы»: холодное море, снег и слякоть, темные приземистые городки, переполняющие их люди без определенного рода занятий: беженцы, торговцы, старики и старухи, волокущие куда-то узлы с вещами… Существование на опустошенной, умирающей культурной почве, на земле, до конца истощенной «великим прошлым», идеально выражено в фильмах самого крупного греческого режиссера, растворено в самом их воздухе, в неизбежной сероватой дымке, которой словно затянуто изображение.

Но «греческая зима» показана в его фильмах не только как судьба Греции—это судьба всей европейской цивилизации, судьба очень старой, обремененной прошлым и усталой культуры. Метафора усталости вообще представляется нам одной из ключевых в описании кинематографического мышления Ангелопулоса. Медленное движение камеры, медленное движение героев, их физическая сгорбленность и какая-то внутренняя сжатость, их немногословность, их болезни и тихие уходы, несклонность к активности и радости вообще, становятся кинематографическим выражением усталости людей так же, как грязь и беспорядок, возникающие на экране разрушенные пространства—выражением усталости земли. Тяжелое наследство прожитых тысячелетий оказывается для Тео Ангелопулоса основным предметом размышлений—и одновременно способом освобождения от пресловутого груза «мраморной головы». Ему удается «поставить ее на землю» через почти мифологическое принятие ее бремени как должного и способность сделать это бремя предметом анализа. В частности,—способность разделить его с другими европейскими и балканскими народами, со всей культурой, которая выросла из греческого истока и теперь с большой долей вероятности движется к такому же закату, к «греческой зиме».

Мифологические и литературные пласты фильмов Тео Ангелопулоса всегда чрезвычайно богаты, но мы остановимся на «Взгляде Улисса» именно потому, что его можно назвать квинтэссенцией мифологизма Ангелопулоса, квинтэссенцией применяемого режиссером типа смыслообразования вообще. Чтобы рассказать о первоначале, об истоках европейской культуры, он прибег к самому центральному для нее набору мифологем и важнейшему направлению философских размышлений. Это история Одиссея4—история Возвращения Домой, история поиска утраченного, памяти о нем и границ, которые нас от него отделяют. Но это уже и история Улисса ХХ века, одинокого еврейского рекламного агента в Дублине, тоскующего по непостижимому и недоступному жен-скому началу. Это история платоновской души, мечтающей снова узреть идею прекрасного и для этого стремящейся по тяжелому пути припоминания. Но это и история кинематографа, ищущего основания собственной подлинности, свои первые три ролика, как будто именно на них мир должен быть запечатлен иным. Это история взгляда и его сложных отношений с истиной—от мифологического отождествления слепоты с мудростью до современного представления об увиденном и снятом на пленку как о спасенном, о том, чему есть свидетельство. Пласт греческой мифологии, пласт модернистской культуры ХХ века—культуры «вообще»—и пласт абсолютной современности, с американским режиссером и войной на Балканах, неразъединимы в пространстве фильма. «Взгляд Улисса», как мы уже говорили,—это взгляд, вмещающий слишком многое. И прежде всего это взгляд в прошлое.

Все темы и связи, все богатство ассоциаций привлечены Тео Ангелопулосом именно для размышления о памяти—памяти как основе идентичности, как главной особенности, делающей человека человеком. Не случайно «один день» писателя из его следующего фильма, последний и самый важный день в жизни умирающего человека наполовину посвящен воспоминаниям. Для Улисса (героя фильма «Взгляд Улисса» не называют по имени, и только один раз в его адрес звучит определяющее слово «Никто») весь путь по некогда родным, а теперь охваченным раздором, балканским землям становится дорогой памяти—и личной памяти о своем детстве, и культурной памяти о судьбе братьев Манакис, и памяти коллективной. Он как бы берет на себя функцию памяти культуры ХХ века, пытаясь разыскать начало того, что во многом стало определяющим для всего строя этой культуры—истоки кинематографа, три первых ролика, увидевших греческую землю. Для зрителя же этот путь неизбежно оказывается путем европейской памяти, наложенным на основные вехи одной из «четырех историй», которые, по словам Борхеса, мы будем пересказывать снова и снова, «сколько бы нам ни осталось».

Путешествие усталого Улисса Ангелопулоса по балканской земле, прежде всего, конечно, соотнесено с пра-путешествием, пра-возвращением Одиссея на Итаку. Оно прямо отсылает нас к опыту людей, для которых память о родной земле была основой человечности. Принимая у себя спутников Одиссея, Цирцея подсыпает им «волшебного зелья / В чашу, чтоб память у них об отчизне пропала». Потери памяти об отчизне оказывается достаточно, чтобы превратить людей в свиней и загнать их в закут «с щетинистой кожей, с свиною / Мордой и с хрюком свиным, не утратив, однако, рассудка»5. Именно память, а не рассудок, называется у Гомера главным свойством человека, а Одиссей, помимо прочих заслуг, столь любим богиней мудрости Афиной потому, что ни одно из прекрасных мест пребывания, никакие сокровища богинь не заставили его забыть «милой отчизны», и, «напрасно желая / Видеть хоть дым, вдалеке от родных берегов восходящий, / Смерти единой он молит»6. Равным образом ужасным испытанием для спутников Одиссея оказывается встреча с лотофагами—пожирателями лотосов, сладкой пищи забвения. Счастливое беспамятство лотофагов тоже грозит забвением родного дома и, значит, полным забвением себя, превращением в другого.

Улисс Ангелопулоса не собирается отказываться от памяти. Напротив, из Америки (благополучной «страны лотофагов») он пускается в долгое странствие-возвращение, во многом отмеченное вехами пути Одиссея. Он встречает гомеровских женщин, Навсикаю и Калипсо, тихие пристанища в пути, который он вынужден продолжать в одиночку, ничем не обремененный в своей экзистенциальной «человечной» сущности (проехавший все Балканы герой Ангелопулоса не несет с собой ни одной вещи, он полностью свободен в своем безостановочном поиске). Он видит, как поверженного циклопа Полифема—огромную фигуру Ленина, олицетворение мертвой памяти тоталитарного режима, свержению которого он наверняка способствовал своими фильмами, везут по Дунаю в Германию, вероятно, в какой-нибудь музей страшного прошлого. Он символически «спускается в ад» на одной из бесконечных границ, где во время процедуры проверки паспортов он как бы становится одним из братьев Манакис, выслушивает обвинения в терроризме и смертный приговор именем Его Величества Фердинанда, короля Болгарии. Подобные временные провалы на пути Улисса—не редкость, и Ангелопулос никак особо не выделяет эти сбои—например, за окном поезда вдруг появляются солдаты Второй мировой. Добытые героем воспоминания становятся нормальной частью его реальной жизни, частью его самого. Эпизод бессмысленного внезапного убийства дружественной Улиссу семьи проецируется на эпизод с лестригонами, пожирающими спутников гомеровского Одиссея. Наконец, Пенелопа, оставленная им некогда в родной стране, встречает его в облике другой женщины в конце пути, в Сараево, и произносит те же слова, на которых они расстались 35 лет назад.

Все эти отсылки и пересечения (как и ряд других) с гомеровской поэмой, безусловно, присутствуют во «Взгляде Улисса». Но способ их содержательного использования в гораздо большей мере отсылает к другому Улиссу — «Улиссу» Джеймса Джойса, к принципам конструирования неомифологических текстов ХХ века. Мифологический прототип оказывается в некоторых из них, и конкретно в «Улиссе», лишь общей отсылкой к глубинам культуры, к архаическим конструкциям, которые в современном мире наполняются совсем иным содержанием; их сегодняшний смысл позволяет обозначить разницу с архетипиче-скими жестами в той же мере, как и сходство. Об этом авторитетно свидетельствует крупнейший знаток и переводчик «Улисса» Джойса С.Хоружий: «Гомер неглубоко связан не только с философией, но и с психологией романа. <…> Идейный мир романа разделяет с «Одиссеей» всего две или три общие темы: это тема сыновства и отцовства, тема возвращения, а также—но это лишь отчасти <…>—тема женской природы и женской миссии. Все эти темы—из самых коренных и существенных для «Улисса», но никакого родства с Гомером это не вносит, ибо все они решаются у Джойса вовсе не по Гомеру, а вразрез с ним»7. Подобным же образом конец ХХ века живет в фильме Ангелопулоса своей жизнью, внося коррективы в мифологическую схему в самых ее основаниях. Какие-то соответствия срабатывают: так, общепринятое у исследователей противопоставление архаичного Полифема мыслящему герою нового времени Одиссею вполне может прочитываться как параллель эпизоду из фильма с поверженным неподвижным имперским гигантом Лениным и мобильным, умным, «памятливым» Улиссом. Но какие-то отсутствуют полностью. Миро-ощущение древнего эпоса, где каждое движение полно смысла и каждый поступок получает воздаяние богов, может быть лишь резко противопоставлено хаосу и разрушению, бессмыслице и тоске, которые встречает в своем путешествии герой фильма.

Путь Улисса—не просто путь домой, но именно путь сознательного воспоминания и связанный с ним путь поиска. Улисс преследует свою цель, забредая все дальше в пространство хаоса, и искомые ролики братьев Манакис вполне могут быть соотнесены со Святым Граалем, с волшебной целью, достижение которой дается только при сочетании множества усилий с душевной чистотой. Мотив поиска как пути души очень активен в мифологеме пути в средние века, в легендах и рыцарских романах; в дальнейшем он органично и неразрывно существует в общеевропейском нарративе дальнего путешествия с множеством опасностей, достижением цели и триумфальным возвращением домой. Христианские коннотации этого мотива очевидны, хотя Ангелопулос все же предпочитает более древние корни: путь его Улисса оказывается и платоновским путем поиска истины. На реальное физическое движение героя по земле накладывается метафизическая схема пути души вглубь себя. Именно цитата из Платона предпослана фильму: «…и душа, если она хочет познать самое себя, должна заглянуть в душу»8.

Платоновское представление о знании как воспоминании, о памяти как процессе напряженной мыслительной работы, на наш взгляд, является одним из ключевых кодов фильма Ангелопулоса так же, как платонизм вообще—неотъемлемой составляющей всей духовной культуры восточной Европы. Ценность трех роликов братьев Манакис так высока потому, что они выражают концентрированную, манящую и недостижимую идею Прошлого, идею первоначального момента, Истока, в котором нет ни грязи, ни страдания, к которому можно прикоснуться, лишь проходя шаг за шагом мучительный путь припоминания. Стоит заметить, что вся конструкция знания как припоминания, многократно возникающая в диалогах Платона, основана на представлении о прекрасном мире вечных идей, который души созерцают до того, как быть вброшенными на землю. При встрече с чем-либо красивым, благородным, значительным, мы останавливаемся и начинаем стремиться к этому, потому что в нем нам виден отсвет вечно желанного мира идей: «Припоминать то, что там, на основании того, что есть здесь, нелегко любой душе: одни лишь короткое время созерцали тогда то, что там; другие, упав сюда, обратились под чужим воздействием к неправде и на свое несчастье забыли все священное, виденное ими раньше. Мало остается таких душ, у которых достаточно сильна память», «Благодаря памяти возникает тоска о том, что было тогда»9. Наилучший же способ подойти к этому как можно ближе—это путь мудрости, путь сознательного припоминания того, что мы когда-то знали, способом логических размышлений, медленного движения вглубь себя шаг за шагом, будь то логика математических операций, которую Сократ демонстрирует Менону на необразованном рабе, или логика философского рассуждения, майевтики, позволяющей родиться—припомниться—истине.

Таким же движением шаг за шагом к ускользающей истине оказывается путь Улисса. Ангелопулос принадлежит к режиссерам с отчетливо пространственным типом кинематографического мышления, типом, идеально подходящим для воссоздания «пути памяти». Персонажи все время находятся в медленном движении, при этом почти всегда созерцая неподвижные объекты, которые как бы разворачиваются под их взглядом. Иногда на этом пространственном пути возникают временные провалы, но главный герой остается в них наблюдателем, созерцателем воспоминаний, появление которых обеспечено его движением. Его взгляд перемещается с предмета на предмет10, с города на город, воссоздавая для нас большое пространство памяти и останавливаясь на некоторых значимых местах, смысл которых сообщается зрителю: отчий дом; город, где была оставлена любимая женщина; город, где арестовали Янакиса Манакиса; город, где живет друг юности, и т.д.

Подобная структура фильма поразительно соответствует античной традиции искусства памяти, как ее описывает Фрэнсис Йейтс. Сущность мнемотехники, изобретение которой приписывают Симониду Кеосскому (6-5 вв. до н.э.), заключалась в особом методе запоминания множества вещей: для этого они мысленно помещались в виде наглядных образов в какое-либо пространство, преимущественно архитектурное, желательно строго организованное, и, намереваясь что-либо вспомнить, оратор (искусство памяти в основном востребовалось, разумеется, в области публичной риторики) вызывал в памяти это здание, мысленно проходя по нему и видя внутренним взором находящиеся там образы. Воспоминание превращалось в некое подобие «сканирования» пространства. Искусство памяти соединяло не только идею памяти и пространства, но и идею памяти и зрения. Фрэнсис Йейтс цитирует по этому поводу Цицерона: «Прозорливый Симонид подметил, <…> что наиболее совершенные образы возникают в наших умах для тех вещей, которые были переданы им и запечатлены в них чувством, но самое острое из всех наших чувств—чувство зрения, и, следовательно, восприятия, полученные при помощи слуха или благодаря размышлению, могут быть легче всего сохранены, если они также переданы нашим умам посредством зрения»11.

Подробно реконструируя культурные значения этого мастерства для античности и тоже, разумеется, вспоминая при этом платоновское представление о душе, исследовательница предлагает нам вообразить, «…что представляла собой цицеронова искусная память, когда она передвигалась среди строений древнего Рима, видя различные места, видя образы, помещенные в этих местах, и обладая при этом острым внутренним зрением, которое сразу передавало устам оратора мысли и слова его речи»12. Память о словах и абстрактных понятиях переводилась на язык зрительных образов, на язык тщательно распланированного и означенного пространства, а также движения взгляда по этому пространству. Но разве это не описание кинематографа?

Улисс Ангелопулоса совершенно не случайно оказывается режиссером, и так же не случайно ищет он именно кинематографические ролики. Его путь становится выражением самой сущности кинематографа (мышления движущимися образами, перевода мыслительных процедур и понятий времени в пространственные категории), отчетливо соотнесенной с процедурой памяти и с метафорой взгляда. Фильм называется не «Путь Улисса», а «Взгляд Улисса», и, рассказывая о балканских войнах, об истории ХХ века, рассказывает именно о кино. И максимально важной частью этого рассказа, может быть, тем единственным моментом, который можно противопоставить печали и тоске Ангелопулоса, его видимому культурному пессимизму, является именно позитивная оценка метафоры взгляда, а вместе с ним позитивный взгляд на сущность самого кино.

Метафора зрения в европейской культуре носила и носит до сих пор амбивалентный характер. О возможностях негативной означенности зрения, также в приложении к античному материалу, упоминал Михаил Ямпольский. Он противопоставил «память Тиресия»—мудрую понимающую память слепца, знак сверхзрения (потому что «именно в темноте памяти зрительные образы легко отрываются от своих контекстов, перекомбинируются, накладываются друг на друга, обнаруживают сходство. Метафорическая слепота оказывается условием чтения, прозрения. Она позволяет отрешиться от навязчивого присутствия видимого текста, чтобы поднять из глубин знаемое, чтобы погрузить текст в истоки»13)—немудрому беспамятному зрению, которое не узнает и не понимает того, что видит. По сути, это все то же противопоставление Эдипа зрячего и Эдипа ослепленного. Ямпольский отмечает, что «кинематограф в ХХ веке становится воплощением этого стремления культуры к наращиванию зрелищного»14—и, надо предполагать, в значительной мере зрелищного как беспамятства, как возможности видеть, но не думать.

Во второй половине ХХ века кинематографическое (и телевизионное, вообще экранное) зрение нередко обвинялось в «легкости», поверхностности, а также в потворстве насилию. Может быть, максимально жестко эта идея была проведена Михаэлем Ханеке в фильме «Забавные игры», где двое молодых людей на протяжении двух часов экранного времени беспричинно измываются над обычной буржуазной семьей, по очереди убивая всех ее членов. Один из этих персонажей поворачивается лицом к камере и спрашивает у зрителей: «Ну как, вы еще не ушли?» По мнению режиссера, вызываемый фильмом шок—одна из последних возможностей заставить зрителя задуматься над тем, как современные СМИ представляют насилие, как «снижаются барьеры в отношении к жестокости»: «Постоянное присутствие насилия—в телесериалах, в игровом кино, в документальных фильмах—означает, что реклама кока-колы находится на том же уровне реальности, что и сюжет в новостях. В этом опасность: все становится недостаточно реальным, поэтому кажется, что насилие легко осуществлять и с минимальными последствиями»15.

Ханеке не случайно называет одним из своих любимых режиссеров позднего Ангелопулоса, воплощающего мудрое зрение и противостоящего насилию. Но дело не только в этом. Для Ангелопулоса размышление над проблемой зрения тоже оказывается непростым, амбивалентным: можно вспомнить яркий эпизод с «метафорической слепотой», когда Калипсо провожает взглядом Улисса, уплывающего на барже по Дунаю. Она любит его, она понимает, что прощается с ним навсегда, и не спускает с него застывших глаз—при этом ее очки сняты и она ничего не видит. Но «итоговый» вывод Ангелопулос всегда делает в пользу зрения, привлекая на сторону взгляда, на сторону кинематографа другие аргументы. Его зрение, приравненное к памяти и к знанию, приобретает во «Взгляде Улисса» значение свидетельства. История кинематографа охотно развенчивала метафору видимого как правдивого, истинного, на самом деле существующего. Ангелопулос поднимает эту метафору «на флаг», демонстрируя нам контексты, в которых видимое является существующим объективно—и, прежде всего, контексты войны.

То, что видимо, то, что снято на пленку, не может быть утаено и уничтожено. Киновзгляд означает жизнь, как означает ее вся деятельность братьев Манакис по сохранению взгляда, по преодолению границ, описанная в фильме с большой долей патетики: «Братья Манакис снимали много народов. Они пытались запечатлеть на пленку новый век. Более 60 лет они фотографировали лица, события, перевороты на Балканах. Их не волновала политика, расовый вопрос…Их интересовали люди в целом. Они путешествовали по всей ужасающей империи, записывая все: ландшафты, свадьбы, политические перемены, местные обычаи, революции, королей, повстанцев, отчаяние, боль, все двусмысленности, все контрасты…» Сам «Взгляд Улисса» начинается с небольшого документального ролика: 1905 год, не полностью сохранившееся изображение, греческие ткачихи сидят у своих домов и прядут. Эти простые кадры поражают зрителя своей подлинностью, сразу задавая максимально высокий тон текста, который практически нигде не снижается. Через пространство войны Улисс гонится за идеей зрения, и его правота в этом поиске поддержана всем строем фильма.

Мысль, что зрение есть единственная возможность уберечься от насилия, подтверждается ключевой сценой фильма—сценой убийства возлюбленной Улисса, его друга и всей семьи друга в Сараево. Над городом стоит густой туман. Вся сцена убийства—с криками и страшными подробностями—происходит вне поля нашего зрения, мы только слышим ее вместе с застывшим Улиссом. Насилие в чистом виде, чудовищное в своей бессмысленности, совершается в невидимости так, как оно не могло бы быть совершено на виду—при ярком солнце, не говоря уже про объектив телекамеры. Уничтожение образов и уничтожение людей оказываются сопоставлены как единое оружие, единый метод действия войны. К сожалению, пока побеждает именно война.

Война в фильме Ангелопулоса оказывается тем абсолютным Другим, той иррациональной вязкой массой, которая противопоставлена памяти. Это не сразу становится очевидным: на своем пути Улисс пересекает столько границ, что именно Границу можно было бы счесть основной метафорой беспамятства, тем, что не дает герою найти самое важное. Все границы в фильме отрицательно маркированы, их образы—это почти всегда образы ночи, окриков, моменты установления различий («Я еду в Филипуполис»,—говорит грек Улисс на границе Македониии с Болгарией. «В Пловдив»,—поправляет его болгарский офицер). Но Улисс пересекает их все. Европей-ское понятие границы между своим и чужим непременно включает в себя и понятие преодоления, сама Европа есть непрестанный процесс установления и уничтожения границ. Не случайно на улицах Сараево молодежный театр играет «Ромео и Джульетту», одну из ключевых европейских историй о преодолении вражды. Отсутствие границы, затопление мира иррациональной смертельной массой ненависти, разрушение всех мыслимых человеческих правил—вот сущность войны. Именно об этом Улисса предупреждает в начале фильма друг, говоря о бурлящей демонстрациями, погруженной в снег и ночь территории: «Здесь нет границ. Здесь все начинается ниоткуда и кончается нигде». Улисс видит, как в дом для умалишенных попадает бомба, и больные выходят на улицы Сараево—здесь не действуют никакие различия между здоровьем и болезнью, поскольку война уравнивает всех собственным безумием. Преодолев все границы, Улисс оказывается в пустоте «никакого» пространства, с которым невозможно бороться.

Он сделал все правильно, чтобы найти, вернуться, вспомнить. Его «нарратив» полноценен, все метафоры на месте, все ассоциации отработаны полностью. Но итог путешествия Улисса печален. Пенелопа убита, а найденные и с невероятным трудом проявленные ролики братьев Манакис пусты. На месте Золотого века, живительного истока культуры и истории оказывается пустота; «первоначального взгляда» просто не существует. Пессимизм и усталость фильма происходят из серьезного подозрения, что Европе негде искать свои корни, что ее тысячелетние надежды на свою память и идею прошлого основаны на иллюзии, а жестокий XX век ничем принципиально не отличается от всех предыдущих веков. Окруженный войной, пережив гибель любимых людей, Улисс рыдает, просматривая пустые ролики. И единственной, самой слабой из всех возможных надежд, остается еще одна мифологема, «вброшенная» режиссером в последние реплики героя—мифологема «Вечного возвращения»: «Когда я вернусь, я вернусь в одежде другого человека. В день другого человека. Мой приход будет неожиданным… Я расскажу тебе все о приключениях людей, я расскажу тебе историю, которая никогда не кончается». Частью этой нескончаемой истории становится и сам «Взгляд Улисса», фильм, практически полностью снятый с уровня человеческих глаз. Ни одна из проблем не осталась в нем недооцененной, его финал пессимистичен, но абсолютно прав Эндрю Хортон, который в своей книге называет Тео Ангелопулоса «новым гуманистом»—все понимающим, лишенным иллюзий гуманистом. Об этом же пишет профессор израильского университета Фрэнк Стерн: «“Взгляд Улисса” охватывает саму идею Европы, цивилизации, власти и наилучших традиций “реальной политики”. Но помимо этого, фильм защищает красоту и гуманизм европейской цивилизации, несмотря на ее проблемное последнее столетие»16. Измерение европейской культуры оказалось задействовано в этом фильме прежде всего для утверждения человеческого измерения, для передачи человеческого взгляда.

Та же проблематика—с новыми нюансами и новыми визуальными поворотами—присутствует и в последнем фильме Ангелопулоса «Вечность и один день»17. Здесь есть и зима, и война, и граница, и «человеческое измерение» бродящих по городу людей, и недоуменная остановка перед жестокой реальностью ХХ века: главный герой, писатель, не смог написать о нем ни слова—«не подобрал слов». Здесь максимально усилена центральная идея памяти как основы жизни. Последний день, который ему суждено прожить на этом свете, писатель наполовину посвящает воспоминаниям, выбрав в прошлом один из в меру счастливых, в меру теплых дней с морем, прогулкой и еще живой молодой женой.

Интересно, что, в отличие от своего героя, Ангелопулос опять много говорит о ХХ веке, и в том числе как «последний модернист» с предыдущими модернистами, увеличивая количество отсылок к Борхесу, Джойсу и Антониони. Идея одного дня как единицы, равной всей человеческой жизни и человеческой истории, выделенного дня как сакрального общего места, где нет большой разницы между своей и чужой жизнью—это, безусловно, их идея. В стихотворении Борхеса «Джеймс Джойс» эта идея реализована в классической форме сонета: «Дни всех времен таятся в дне едином»; «Пока закат придет заре на смену, /Пройдет история. В ночи слепой / пути завета вижу за собой, / прах Карфагена, славу и геенну. / Отвагой, Боже, не оставь меня, / дай мне подняться до вершины дня»18. Такой день мог полностью восстановить в своей памяти Фунес, отвергнувший идею общего и помнивший каждый лист на дереве в его неповторимой индивидуальности. А внимание Ангелопулоса к пространственным деталям, умение заставить камеру бесконечно долго фиксировать реальность повседневности как произведение искусства, всегда сравнивали с подобными качествами его кинематографического учителя, Антониони. В «Вечности и одном дне» Ангелопулос сознательно приносит оммаж Антониони, вставив в фильм длинную структурную цитату из «Красной пустыни» (история, рассказанная писателем албанскому мальчику, стилистически и содержательно оформлена в точности так же, как сказка, которую героиня «Красной пустыни» Джулиана рассказывает своему сыну). Память подразумевает и умение протянуть руку предшественникам.

Таким образом, мы склонны считать, что именно в работах Тео Ангелопулоса 90-х годов давняя для европейцев (особо можно вспомнить фильмы Алена Рене, Вима Вендерса, Андрея Тарковского) кинематографическая тема памяти и прошлого как ценнейшего основания европейского обрела наиболее полное выражение. Прошлое оказалось представлено в его фильмах в двойственном качестве. С одной стороны, стремление вспомнить и прикоснуться к истоку служит основанием для формирования человеческой идентичности. С другой стороны, общее европейское прошлое, как и прошлое любого начинания, включая кинематограф, практически недостижимо, его основания зыбки, а отражения слишком искажены. Главным врагом на пути памяти, в сущности, главным врагом Европы в идейной системе греческого режиссера становится война. Но даже изображая войну, он никогда не отходит от основных принципов своей поэтики, от медленного кинематографического движения на уровне человеческого взгляда, которое мы напрямую соотносим с памятью.

Данный текст—глава кандидатской диссертации Н.Самутиной «Репрезентация европейского культурного сознания в кинематографе последней трети ХХ века».

1. Цит. по: P a p a d i m i t r i o u L. Review of books on Teo Angelopoulos.—«Screen», 1998,
39 (2), p. 215.
2. J a m e s o n F. The last modernist.—The last Modernist: the Films of Teo Angelopoulos. Troubrige, 1997, p. 78.
3. «Взгляд Улисса» (‘Le Regard d’Ulysse’). Греция-Франция-Италия, 1995. Режиссер Тео Ангелопулос. Фильм цветной, в свойственной Ангелопулосу прозрачно-серой гамме. Языки французский, греческий, английский, сербский, болгарский, русский. Композитор Елена Караиндроу. В ролях Харви Кейтел, Эрланд Йозефсон, Майя Могенштерн.
Главный герой фильма, которого ни разу не называют по имени (он недвусмысленно соотнесен с фигурой Улисса)—крупный режиссер греческого происхождения, преуспевший в Америке. Он возвращается на родину в середине 90-х, чтобы отыскать в киноархивах три первых ролика, снятых в самом начале ХХ века вымышленными «первыми режиссерами Греции» братьями Манакис. Длинный извилистый путь (Салоники, Греция—Корча, Албания—Скопье, Македония—Пловдив, Болгария—Никополь, Болгария—Дунай—Белград, Югославия—Сараево, Босния-Герцеговина), который он проделывает в поисках роликов по бурлящим Балканам и который является для него и путем воспоминаний о детстве, встречи с другом, любовных встреч, оканчивается там, где идет настоящая война—в Сараево. Ролики находятся здесь, но они пусты. Друзей и любимую женщину Улисса убивают на улице. Конец ХХ века со слезами смотрит на свое начало.
4. В дальнейшем во избежание путаницы мы будем использовать греческую форму имени «Одиссей», когда речь идет о персонаже Гомера, и латинскую форму «Улисс», говоря о персонажах Джойса и Ангелопулоса.
5. Г о м е р. Одиссея. М., 1981, c. 159.
6. Там же, с. 29.
7. Х о р у ж и й С. «Улисс» в русском зеркале. М., 1994. с. 90.
8. П л а т о н. Алкивиад. — В кн.: Платон. Собрание сочинений в 4-х тт. М., 1990, т. 4,
с. 262.
9. П л а т о н. Федр. — В кн.: Платон. Собр. соч. в 4-х тт. Т. 2, с. 159.
10. При этом необходимо отметить кинематографически важный момент: в этом фильме, как и в остальных, Ангелопулос крайне редко прибегает к планам с точки зрения персонажа. Такую субъективную конструкцию как индивидуальная память, как взгляд, он передает объективными, отстраненными методами наблюдателя за происходящим. Вкупе с большой длиной фильма это еще усиливает его сходство с эпосом.
11. Ц и ц е р о н. De oratore. — Цит. по: Й е й т с Ф. Искусство памяти. Спб., 1997, с. 15.
12. Там же.
13. Я м п о л ь с к и й М. Б. Память Тиресия: Интертекстуальность и кинематограф.—М., 1993, с. 9.
14. Там же.
15. Х а н е к е М. Насилие не должно быть приятным в употреблении: Интервью.—«Искусство кино», 1999, № 9, с. 113.
16. S t e r n F. Screening Politics: Cinema and Intervention.—Georgetown Journal of International Affairs, http://cfdev.georgetown.edu/.
17. «Вечность и один день» («L’eternite et un jour»), Греция-Франция-Италия, 1998. Режиссер Тео Ангелопулос. Фильм цветной. Языки французский, албанский. Композитор Елена Караиндроу. В главной роли Бруно Ганц.
Известный писатель смертельно болен, но, не желая ложиться в больницу, он объявляет один из своих дней последним и проживает его на наших глазах. Он ездит по городу в компании албанского мальчика-беженца, которому тщетно пытается как-то помочь, прощается с равнодушной к нему дочерью и оставляет любимую собаку помощнице по дому. В памяти он все время возвращается к одному дню из прошлого—дню смотрин своей новорожденной дочери, когда была жива его молодая жена и все казались очень счастливыми.
18. Б о р х е с Х. Л. Джеймс Джойс.—В кн.: Б о р х е с Х. Л. Коллекция. Спб., 1992, с. 379.

http://www.kinozapiski.ru/article/59/

 
ИНТЕРНЕТДата: Среда, 28.04.2010, 09:10 | Сообщение # 3
Группа: Администраторы
Сообщений: 3502
Статус: Offline
ТЕО АНГЕЛОПУЛОС: "МЫ ОСТАЕМСЯ ДОИСТОРИЧЕСКИМИ ЛЮДЬМИ"

Гордость греческого кинематографа, лауреат множества международных наград Тео Ангелопулос представил в Берлине свой новый фильм - "Трилогия: Плачущий луг". С режиссером встретился Антон Долин.

- Вы уже получали "Золотую пальмовую ветвь" в Каннах и "Золотого льва" в Венеции. Признайтесь, вы приехали в Берлин за "Золотым медведем"?

- Я не планировал никого и ничего завоевывать. Я приехал сюда по важной причине: я завершил новый фильм и должен был представить его на одном из основных кинофестивалей. Берлинале был самым близким по времени к завершению моей картины, поэтому я отправил фильм сюда. Это совпадение. И счастливый случай - я впервые участвую в конкурсе Берлинского фестиваля. А призы зависят от жюри - это я знаю наверняка, так как был членом и даже президентом жюри на многочисленных фестивалях. В том числе в Москве. Жюри - любопытный феномен: много мнений, приходящих из разных стран, разных концепций кинематографа. Я уверен, что "Золотую пальмовую ветвь" я получил, потому что мне симпатизировал Мартин Скорцезе, бывший в Каннах президентом жюри.

- В "Трилогии" вы возвращаетесь от абстракций к исторической конкретике…

- "История" - не вполне верное слово. Я бы сказал, это не история, а абсолютная трагедия. Конечно, в моем фильме есть исторические события, я проделал немалую подготовительную работу, знакомясь с источниками: однако фильм получился не об истории. В "Трилогии" я возвращаюсь к истокам - к стилю своих ранних фильмов. Только на сей раз в картине нет никакой политики - лишь человеческая судьба.

- Однако в фильме есть простой, вполне линейный сюжет…

- Все зависит от предмета, который я затрагиваю. В первой картине "Трилогии" он таков, что требует линейного сюжета. Когда я начинал задумывать все три фильма, сюжет был значительно сложнее. Только фильм получался немыслимо длинным - шесть часов по меньшей мере. Это было невозможно. Пришлось вместо одной картины делать трилогию. Новая структура привела к линейному сюжету. Будет ли он таким же во второй части? Сомневаюсь.

- Как вы думаете, почему сейчас буквально все бросились снимать трилогиями? Даже здесь, в Берлине, вторую часть своей трилогии показал Питер Гринуэй…

- Однажды в Риме я ужинал с Андреем Тарковским. Это был период, когда он делал "Ностальгию". И мы говорили о слове "ностальгия". Тарковский утверждал, что это русское слово, а я возражал, что оно греческое. Долго спорили. Хотя, ясное дело, прав был я. Так вот, слово "трилогия" - тоже греческое. Остается посочувствовать мистеру Гринуэю!

- Ваша стилистика вообще очень близка Тарковскому. Как вы относитесь к этому режиссеру?

- Я люблю Тарковского. Больше всего мне нравится "Сталкер". Меньше - "Ностальгия", и еще меньше - "Жертвоприношение". Но в любом случае, он был настоящим художником, даже когда снимал не слишком удачные фильмы. В некоторых из них поставленная задача не была решена до конца… Но невозможно создавать шедевр за шедевром. Даже Орсон Уэллс, мой любимый режиссер, не был способен снять подряд несколько шедевров.

- Из многих знаменитых кинематографистов, с которыми вам доводилось работать, вы остаетесь верны одному человеку: сценаристу Тонино Гуэрра. Расскажете подробнее о работе с ним.

- Помню, я задумывал "Пейзаж в тумане", и мы беседовали об этом с Тонино. Точнее, я беседовал: он просто слушал и иногда меня перебивал. Потом я вернулся в Грецию, чтобы писать сценарий. Сценарии я обычно пишу в одиночестве, закрывшись в моем доме. Так я писал, пока два дня спустя мне не позвонил Тонино. "Тео, - закричал он, - Ты обязан вставить в сценарий курицу!" Я подумал, что он спятил, что я его не расслышал, и переспросил. Но он имел в виду именно курицу, ничего другого. Я сказал: "Тонино, успокойся" - и повесил трубку, и забыл об этом разговоре. Но через несколько дней я дописал сценарий до одной очень важной сцены. Я не знал, как ее начать и чем закончить. Было необходимо найти что-то странное, необычное… И тогда я вспомнил о курице! Теперь эта сцена вошла в историю кино. Знаете, эта история не смешная, а показательная, я запомнил ее на всю жизнь. Иногда Тонино почти не участвует в фильме, но его вклад неизменно важен. В "Трилогии" он написал лишь несколько строчек письма мужа, об истоках реки. И пролог принадлежит ему - я позаимствовал его из книги, написанной им о моем кинематографе. А еще он придумал название "Плачущий луг".

- Для вас важно, чтобы зритель понимал те символы, которыми переполнены ваши картины?

- В одном из моих предыдущих фильмов был эпизод, в котором трое мужчин в ярко-желтых дождевиках проезжали на велосипедах. Меня спрашивали: "Что значит этот желтый цвет?" Я ответил: "Это не более чем цвет". Такие вещи словами не объяснишь. Спросили бы у Андре Бретона, что его так привлекает в швейных машинках! Многим вещам западный рационализм приучился давать имена. Поэзия делает нечто противоположное. Она не дает имен, она влияет на чувства. А каждое слово здесь имеет двойное значение. Поэзия имеет дело с музыкой, с иллюзиями. В поэзии второй смысл всегда важнее первого. Слова возвращаются к своему смыслу лишь сейчас, во время интервью. Вам что, необходимо интерпретировать увиденное, обязательно понять, что это значит? Пусть фильм остается необъясненным. Как музыка, звучащая в тишине.

- Во всех ваших фильмах - огромное количество цитат из древнегреческой мифологии. Достаточно вспомнить "нить Ариадны", которая сопровождает в изгнании мужа главной героини "Трилогии": нить, которую он увозит с собой, распуская недовязанный свитер. Насколько для вас важно использование мифов?

- Очень важно. Некоторые мифологические мотивы я вставляю в фильмы нарочно, другие попадают туда сами собой. Это вопрос классического воспитания, которое я получил в детстве. Мифы вписаны в современную жизнь. Мифы - это не только мифы! В деревне на Крите, откуда родом моя мать, тем, кто эмигрировал в Америку, давали с собой в путь что-то, чтобs не исчезала память об оставленных. Эта вещь должна быть непременно рукотворной. Вы помните, что Пенелопа еженощно распускала свое вязание, ожидая Одиссея. Мифы пришли из человеческой предыстории, потому они так важны. И потому постоянно возвращаются. Одни и те же элементы определяют нашу жизнь, так что мы остаемся доисторическими людьми. Стихии пребывают неизменными в путешествии, труде, смерти, рождении и любви.

- Много ли времени уходит у вас на съемку одного эпизода? Все они выстроены настолько мастерски, что создается впечатление невероятно долгой подготовки…

- Большинство этих эпизодов сняты одним планом, без склеек. Потому нередко я снимаю их достаточно быстро. За два-три дубля.

- Создается впечатление, что вы тоскуете по ушедшей в небытие довоенной Греции. Так ли это?

- В свое время каждый дом был построен человеком, который собирался в нем жить. Эта традиция в Греции соблюдается и по сей день, в отдаленных горных деревнях и на островах. Так дом становится портретом человека: в этом есть странная красота. В современных Афинах я не могу узнать свои черты. Я родился в этом городе, но больше его не узнаю! Когда я говорю, что потерял свой дом, это не метафора - иногда я способен заблудиться в родном городе. В современных городах не узнается лицо человека, даже когда в создании этих городов принимают участие прославленные архитекторы. Я восхищаюсь Sony-центром в Берлине, но жить рядом с ним лично мне было бы страшно.

- Самым страшным событием вашей картины становится гражданская война, разделяющая семью. Ваша семья тоже прошла через что-то подобное?

- Как и в Испании, в Греции гражданская война была самым чудовищным периодом истории. Страна была разделена надвое, и нередко члены одних семей оказывались по разные стороны баррикад. Раны этого периода продолжают чувствоваться до сих пор, последствия были ужасными и для политической жизни, и для развития страны. Действительно, и моя собственная семья была разделена на "правых" и "левых". Мне было девять лет, когда началась война, и я учился на собственном примере тому, что такое война: смерти, разлуки, гимны, раздающиеся посреди ночи и зовущие людей с оружием на улицу. А потом выстрелы. Эти звуки оставались со мной на протяжении многих лет. Как забыть о том, что ребенком я играл с гильзами, которые были разбросаны повсюду! Образы этих игр возвращаются ко мне в ночных кошмарах.

- Однако картины войны кажутся в вашем фильме вполне актуальными…

- Но сегодня гражданская война не покидает наше общество, пусть она и покинула Грецию. Гражданская война - не только история. Мой фильм - плач по всем жертвам войны, подобный плачу главной героини в последних кадрах. По тем, кто пострадал в Боснии, в Косово, в Афганистане, в Ираке. Всегда жертвами становились те, кто не участвовал в войне. В Ираке людей разделяет религия - шииты они или мусульмане другого крыла. Их разделяет и политика: одни поддерживают американцев, а другие - нет. Ежедневно снова умирают люди. И все это - повторение тех трагедий, которые не покидали Европу на протяжении последнего столетия. Кто сказал, что с гражданской войной покончено? Она продолжается.

История - это женщина, героиня "Трилогии". Она влюбляется, рожает детей, потом ее арестовывают и она попадает в тюрьму, потому что отважилась помочь кому-то. Затем ее выпускают, снова сажают. Наконец освобождают - лишь для того, чтобы она успела попрощаться с мертвыми телами тех, кто был ей дорог: один сын, другой сын. И письмо от мужа, погибшего на Окинаве. Что она может сделать? Только прокричать: "За что?" Этот плач - единственное, с чем я могу обратиться к зрителям.

- Ваши фильмы ценят за рубежом, но я слышал, что в Греции они встречают прием, мягко говоря, неоднозначный…

- Это вопросы конфликтов внутри семьи, сложных семейных отношений. Так уж полагается, приходится смириться. В моих фильмах я стараюсь избегать крупных планов: чем ближе к человеку, тем более размытым кажется его образ. Потому я стараюсь отойти на несколько шагов, чтобы лучше видеть. Такова семья - мы не можем четко видеть друг друга, не можем составить объективное представление друг о друге.

- Когда будут готовы второй и третий фильм "Трилогии"?

- Придет время и для них. К счастью, я ни с кем контрактов не подписывал.

- А первую часть не привезете на Московский фестиваль?

- Может быть, может быть. Скажу вам больше: не исключено, что у второй части "Трилогии" будет русский сопродюсер.

Певец мифов
Греческий режиссер Теодорос Ангелопулос (родился в 1936 году) поначалу и не думал связывать свое будущее с кинематографом, изучая юриспруденцию в Афинском университете. Его жизнь изменило пребывание в Париже, где Ангелопулос сначала штудировал философию в Сорбонне, а потом закончил ИДЕК - наиболее престижную французскую киношколу. С 1963 года он начинает снимать короткометражки. Именно работа с коротким метром сформировала характерный стиль Ангелопулоса, основанный на склонности к социально-историческому анализу явлений, с одной стороны, и на современном осмыслении традиционных мифологических сюжетов - с другой. Практически каждый его фильм удостаивался той или иной награды на престижных европейских кинофестивалях: "Комедианты" (1975), "Александр Великий" (1980), "Путешествие на Цитеру" (1984), "Пейзаж в тумане" (1988), "Прерванный шаг аиста" (1991), "Взгляд Улисса" (1995), "Вечность и один день" (1998). При работе над тремя последними из перечисленных картин Ангелопулос сотрудничал с известным итальянским поэтом и сценаристом Тонино Гуэрра - соавтором таких режиссеров, как Микеланджело Антониони, Федерико Феллини и Андрей Тарковский.

http://www.gzt.ru/topnews/culture/34431.html

 
ИНТЕРНЕТДата: Среда, 28.04.2010, 09:11 | Сообщение # 4
Группа: Администраторы
Сообщений: 3502
Статус: Offline
«МНЕ БЫ ХОТЕЛОСЬ, ЧТОБЫ МИР ВСПОМИНАЛ О МОЕЙ РАБОТЕ КАК ОБ ОТРЫВКЕ МЕЛОДИИ…»
Тео Ангелопулос о своих фильмах

Не думаю, что мои фильмы пессимистичны. Наверное, в них есть привкус меланхолии, но я бы никогда не назвал это пессимизмом. С другой стороны, мне вообще не нравятся слова «пессимизм» и «оптимизм». Я стараюсь реально смотреть на вещи. Мое поколение, да и все те, кто пережил приключение под названием «послевоенная история» и питал надежду, что мы стоим на пороге нового мира, пережили череду разочарований. Произошедшие перемены, вопреки нашим ожиданиям, не принесли результатов—так же, как и не отрыли нового пути. Наша меланхолия—способ сохранить чувство собственного достоинства для души, перенесшей крушение идеалов.

Не знаю почему, но я все вижу именно так. Даже в своей стране я чувствую себя изгнанником. Я оказался в своего рода духовной ссылке. Я так пока и не нашел своего дома, если говорить о месте, где ты ощущаешь гармонию с миром и с самим собой. Моим временным домом может стать разве что сиденье рядом с водителем автомобиля, за окном которого мелькает незнакомый пейзаж. И я ощущаю, что потерянное чувство равновесия возвращается. И это единственное пристанище, которое я принимаю и которое принимает меня.

Прошлое не уходит. Тройное измерение времени—прошлое, настоящее, будущее—для меня не существует. Прошлое миновало только во времени; в реальности, в нашем сознании прошлое продолжает существовать. А то, что мы называем будущим—не что иное, как наше призрачное представление о завтрашнем дне на основе сегодняшнего опыта.

Музыка в моих фильмах не мелодичное сопровождение повествования. Она—элемент драматургии, она рассказывает, она участвует в действии, она—неотъемлемая часть кинотекста. Без нее в фильме будет недоставать чего-то очень существенного. И в этом смысле музыка—персонаж ленты, ее движущая сила. В большинстве моих фильмов музыка привязана к кому-нибудь, от кого-нибудь исходит, как бы звучит для него навязчивым рефреном. Иногда сказочная, иногда хриплоголосая, иногда она звучит как обрывочная речь, иногда—как симфония, она выражает чувства и бежит по следам невысказанного. Композитор* садится за фортепиано, и мы работаем вместе; мы слушаем, меняем тон, диапазон, я останавливаю ее импровизацию, выбираю музыкальные фразы, которые она потом обработает, написав окончательную мелодию. Вводятся другие инструменты. Музыкальная ткань расчленяется, чтобы быть снова сложенной в мозаику, снова преломленной и превратиться в конечный результат…

В моих фильмах часто идет дождь, стоит туман, зима, снег; все время зима. Почему? Не знаю. Я только могу сказать, что пейзаж, который вы видите—это не реальный пейзаж, это внутренний пейзаж, и этот туман создан мной, дождь искусственный, и снег, как правило, тоже, цвета домов изменены. Выбор места съемки у меня не имеет отношения к реальной географии, потому что я создаю внутренний пейзаж.

Греческие мифы, греческая мифология—это история, которую мы проходим в школе, мы с ней живем всю жизнь, она влияет на нашу повседневность. Греция—страна древних камней, древних крепостей, лежащих в руинах, и исчезнувших цивилизаций, которые сохранились в текстах и разбитых камнях. Это то, что мы узнаем сразу, как только открываем глаза, тотчас же, как осознаем себя, с чем мы вырастаем. Мы научились любить эти древние камни и мифы, мимо которых проходила и продолжает проходить, сквозь которые просачивается наша собственная история…

Что касается моего возраста и опыта, я вышел из Греции времен Великой Войны** и идеологических противоречий моего поколения. Все это не могло не повлиять на меня. Исторические события неотделимы от нас, они свершаются внутри нас, придают форму нашей жизни, нашим мыслям, определяют наше будущее. Как я чувствую себя в Греции? Странно. Временами она очень близка мне, но это моя собственная Греция, которая живет во мне и в действительности не существует, но лишь она может меня примирить с современной Грецией, которая меня невообразимо ранит.

Я считаю себя думающим человеком. А поскольку проблемы человечества все те же со времен создания мира, то и вопросы, которыми задаются люди, остаются теми же, неизменно оставаясь без ответов. Поэтому мне кажется, что все вопросы, мысли, философское видение мира, присутствующие в моих лентах,—не более чем повторяющиеся проявления старых как мир вопросов о смерти, рождении, эросе, мечтах, грядущем новом мире, юности, старости, любви… La condition humaine, удел человеческий.

Мне бы хотелось, чтобы мир вспоминал о моей работе как об отрывке мелодии, как о музыкальной фразе, зависшей в воздухе, которая кем-то может быть услышана. Самое важное в моей жизни—это то, что я делаю, моя работа, то, что я вижу, чувствую, о чем мечтаю.

Сейчас мои мысли—это неясные отражения в зеркале. Когда-нибудь потом—завтра или днем позже, когда тени приобретут контур, когда слезы сольются в реку, может родиться еще одна история, всего лишь еще одна история человечества. Тонино Гуэрра однажды сказал обо мне, что я—долина, которая сбрызгивает траву росой, росинки стекают, собираются, становятся потоком и устремляются прочь, чтобы стать частью великой реки.

В декабре 1944 года началась гражданская война. Наша семья раскололась на два лагеря—тех, кто примкнул к левым, и остальных, в числе которых был мой отец, либерал, стоящий за старый порядок вещей. Афинское сражение. 33 дня. Сражение, которое превратилось в резню. Мой отец старался придерживаться нейтралитета, он смотрел критически на действия обеих сторон. Но это не помогло. Его арестовали левые повстанцы под предводительством моего двоюродного брата и повезли за город, туда, где происходили казни. Несколько дней мы с мамой искали его тело между сотнями других тел, разбросанных по полям, превращенным в грязное месиво, и брошенным стройплощадкам. Я до сих пор чувствую дрожь маминой руки в своей. Когда армия повстанцев потерпела поражение и отступила на север, мы узнали, что отец вместе с сотнями других несчастных был взят в плен.

В наше время в Греции Гомер и античные трагики были частью школьной программы. Мифы античности живут в нас, а мы живем в них. Мы живем на земле, полной воспоминаний, старых камней и разрушенных статуй. На всем современном искусстве Греции лежит печать этой параллельной жизни.

Не могло так случиться, чтобы путь, который я выбрал, доводы, которыми я руководствовался, мои мысли не были бы внушены всем этим. Как сказал поэт, «они пришли из мечты, я вошел в мечту. Наши жизни соединились, и теперь было бы трудно разделить их».

http://www.kinozapiski.ru/article/76/

 
ИНТЕРНЕТДата: Среда, 25.01.2012, 12:21 | Сообщение # 5
Группа: Администраторы
Сообщений: 3502
Статус: Offline
Ушел из жизни Тео Ангелопулос

Обладатель «Золотой пальмовой ветви», выдающийся греческий режиссер Тео Ангелопулос погиб во время съемок своего нового фильма. Ему было 76 лет.

Снимать он начал еще в 1970-е, добившись успеха уже ранними своими полнометражными работами. Его масштабная картина «Комедианты», длившаяся более четырех часов, завоевала приз Каннского смотра. Пристальный интерес к постановщику наблюдается и в 1980-е с выходом лент «Путешествие на Китеру» (приз Канн за лучший сценарий), «Пчеловод» и «Пейзаж в тумане».

Но и в 1990-е уже немолодой режиссер все еще востребован фестивальной публикой, а его работы прекрасно принимаются критиками, как, например, «Взгляд Одиссея» с Харви Кейтелем. Тогда же Ангелопулос участвует в альманахе «Люмьер и компания», собравшем под своим крылом ведущих мировых режиссеров.

В 1998 году особым успехом пользовалась картина «Вечность и один день» с Бруно Ганцем в главной роли, завоевавшая «Золотую пальмовую ветвь». В последнее десятилетие мэтр занимался своим монументальным проектом «Плачущий луг», участвовал в альманахе «У каждого свое кино» и даже умудрился поработать в России с картиной «Пыль времени» с Уиллемом Дефо.

Причиной смерти режиссера стала простая неосторожность. Во время дорожных съемок своей новой картины Ангелопулос был сбит мотоциклистом. Скончался греческий режиссер в реанимационном отделении афинской больницы.

http://www.kinopoisk.ru/level/2/news/1797776/
 
ИНТЕРНЕТДата: Четверг, 26.01.2012, 09:37 | Сообщение # 6
Группа: Администраторы
Сообщений: 3502
Статус: Offline
прощание
День и вечность
Погиб режиссер Тео Ангелопулос


Великий греческий режиссер кино Тео Ангелопулос трагически погиб во время съемок своего нового фильма.


Подробности дорожного происшествия напоминают о той немыслимо тонкой грани, по которой проходят, постоянно балансируя над пропастью, жизни дорогих нам людей. По ночной дороге промчался мотоцикл - и не стало человека, так много значившего для мирового кино и миллионов его зрителей. И не будет его нового фильма. И развеялись в прах новые творческие идеи. Останется ряд зарубок в истории искусства Греции и мира, ряд незабываемых впечатлений - в памяти человечества.

Ангелопулос - грек, этим все сказано. Греческие эпические мифы вошли в его сознание. В собственной матери он видел черты то Гекубы, то Антигоны, а женщин вообще, в соответствии с мифами, считал фигурами трагическими. Древний эпос определил стиль его кино - неторопливый, обстоятельный, фундаментальный, в мудрой тишине созерцающий мир в его постоянном перетекании из прошлого в будущее, а потом обратно в прошлое. В "Путешествии на Киферу" он в современном антураже воссоздавал миф о возвращении Одиссея и приходил к выводу, что мир со времен Гомера и Данте не слишком изменился: "Мы всего лишь непрерывно ревизуем, переосмысливаем идеи, заложенные в древности", - говорил он, сам процесс киносъемок относя к "человеческим приключениям", приключениям нашего самопознания.

"Одиссея" Гомера была в основе и его эпопеи "Взгляд Улисса", где герой - американский кинорежиссер 90-х, совершал путешествие в родную Грецию в поисках самого первого балканского фильма, который считается утраченным. И этот вояж оказывается в фильме грандиозной панорамой всей балканской истории ХХ века: времена и эпохи сменяют друг друга, как полустанки за окном железнодорожного вагона.

В систему мифов входила сама история. К греческой и мировой истории Ангелопулос обращался постоянно, он держал ее в поле зрения, даже в современных сюжетах. Снимая фильм об Александре Великом, он одновременно говорил о фашизме и сталинизме, о любых формах тоталитарной власти и ее родовых признаках. Его интересовал феномен почти неизбежной трансформации человека безграничной власти в тирана - независимо от чистоты и возвышенности его первоначальных намерений.

В "Охотниках" он исследовал отношения современной греческой буржуазии с историей: правящий класс ее попросту боится, он пытается спрятаться от ее уроков и ее закономерностей, раз за разом наступая на те же грабли. Фильмы-путешествия Ангелопулоса - это каждый раз путешествие в глубины нашего сознания и нашей памяти. Как это было в сюжетно скромном, а на самом деле - в одном из ключевых его фильмов "Пейзаж в тумане", где двое детишек ищут отца, но их путь становится дорогой познания таких категорий, как правда и ложь, красота и ее разрушение, любовь и смерть. Название другого его фильма "Вечность и день" - ключ к пониманию ракурса его творчества.

Задача искусства, как ее формулировал для себя режиссер, - делать мир человечнее. Терпимее. Учить его воспринимать эти уроки истории и делать из них выводы.

Вчерашний день для долгой жизни Тео Ангелопулоса стал последним. Впереди - вечность.

Из досье

Тео Ангелопулос по образованию юрист и философ, по первой профессии - журналист. Окончил французскую киношколу ИДЕК, начинал с политических короткометражек. Неоднократно награждался престижными кинопремиями и участвовал в жюри крупнейших международных фестивалей - Каннского, Берлинского, Московского… За фильм "Вечность и день" в Канне получил из рук Мартина Скорсезе Золотую пальмовую ветвь. Среди близких ему по духу творцов - Тонино Гуэрра, который неизменно подавал ему ценные идеи и подарил название одного из последних фильмов - "Плачущий луг".


Валерий Кичин (блог автора) "Российская газета" - Федеральный выпуск №5688 (15) 25.01.2012, 00:23
http://www.rg.ru/2012/01/25/dtp-poln.html
 
ИНТЕРНЕТДата: Четверг, 26.01.2012, 09:38 | Сообщение # 7
Группа: Администраторы
Сообщений: 3502
Статус: Offline
Гибель при исполнении
Греческий кинорежиссер Тео Ангелопулос погиб на съемках своего фильма


В Греции погиб Тео Ангелопулос – один из самых известных режиссеров этой страны. Несчастный случай произошел на съемках фильма «Другое море», который должен был рассказывать о нынешней жизни греков и их родины.

Во вторник, 24 января, в возрасте 76 лет погиб греческий режиссер Тео Ангелопулос. Погиб на съемках: режиссер вышел на шоссе и был сбит мотоциклом. С тяжелыми травмами Ангелопулоса доставили в больницу, но врачи не смогли спасти его жизнь.

Теодорос Ангелопулос родился в 1935 году; изучал кино в знаменитом институте IDHEC во Франции, а по возвращении на родину несколько лет работал кинокритиком. Снимать, как пишут его биографы, он стал после прихода к власти хунты «черных полковников». Его первым фильмом называют картину 1965 года «Formix Story» — историю о популярной в Греции поп-группе (одним из её участников был Вангелис), но в титры фамилия Ангелопулоса тогда не попала.

Так что «именным» дебютом стала другая лента – снятая три года спустя короткометражка «Радиопередача», за которой последовал полнометражный фильм «Реконструкция».

Через пять лет после выхода первого фильма, в 1973 году, его картина «Дни 1936 года» попала в Канн, будучи включена в параллельную секцию фестиваля; там же два года спустя была представлена и следующая картина — «Комедианты». А уже в 1977-м его фильм «Охотники» вошел в основную программу конкурса. Все вмести эти три фильма составили трилогию, посвященную истории диктатуры генерала Метаксаса в конце 1930-х годов.

Всего в фильмографии Тео Ангелопулоса 17 картин. Он регулярно участвовал в программе Канн — в последний раз в рамках альманаха «У каждого свое кино», которым в 2007 году отмечался юбилей фестиваля. Правда, «Золотую пальмовую ветвь» он выиграл лишь однажды: в 1998 году жюри под руководством Мартина Скорсезе наградило его картину «Вечность и один день».

Впрочем жаловаться на недостаток наград у него причин не было: в активе режиссера были и Гран-при Канна за «Взгляд Одиссея», и «Серебряный лев» Венеции за «Пейзаж в тумане».

Ну а в Греции он был признанным мэтром — пять раз выигрывал кинофестиваль в Салониках.

Фирменным стилем режиссера стали медитативность, долгие планы и изысканная операторская работа постоянного соратника за камерой Йоргоса Арванитиса. Другим вечным киноспутником Ангелопулоса был итальянский поэт, писатель и сценарист Тонино Гуэрро – соавтор фильмов Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Лукино Висконти, Андрея Тарковского.

Один из больших художников своего поколения, Ангелопулос сознательно наследовал античной трагедийной традиции, совмещал автобиографичность с мифотворчеством, на фоне исторических событий вглядывался в человеческую судьбу.

Так еще в «Комедиантах» (1975) странствующая труппа проходила сквозь греческую историю конца 1930-х – начала 1950-х: собственный фашизм, война с Италией, нацистская оккупация, освобождение, западное вмешательство — и все это фоном к личным судьбам, сплетенным в парафраз мифа о трагедии дома Атридов.

В «Пейзаже в тумане» (1988, «Серебряный лев» Венецианского кинофестиваля) дети отправлялись в Германию на поиски отца. Во «Взгляде Улисса» (1995, Гран-при в Канне вместо главной награды Ангелопулос счел оскорблением) герой-режиссер странствовал по раздробленным конфликтами Балканам в поисках утерянных пленок с фильмами братьев Манаки, пионеров балканского кинематографа начала XX века. В получившей «Золотую пальмовую ветвь» картине «Вечность и один день» (1998) смертельно больной герой пытается разобраться с прошлым, а встреченный им мальчик — попасть в будущее, преодолев границу, отделяющую его от дома. Порванные связи времен и людей, расчлененное границами общее пространство – не меняя темы и мотивы, Ангелопулос всегда оставался актуальным.

Поэт и философ, он не бежал от современности в историю. Злополучный мотоцикл прервал съемки фильма «Другое море»: в неоконченной картине про крах греческой экономики востребованный итальянский актер Тони Сервильо («Последствия любви», «Гоморра», «Изумительный») играл политика, вовлеченного в организацию потока нелегальных иммигрантов из Албании и Македонии. «Другое море» должно было стать финальной частью трилогии, начатой фильмами «Плачущий луг» и «Пыль времени».

— 25.01.12 15:02 —
http://www.gazeta.ru/culture/2012/01/25/a_3974317.shtml
 
ИНТЕРНЕТДата: Четверг, 26.01.2012, 09:38 | Сообщение # 8
Группа: Администраторы
Сообщений: 3502
Статус: Offline
История в кадрах
Погиб Тео Ангелопулос
Некролог


Вчера в больнице Пирея на 77-м году жизни умер Теодорос Ангелопулос. Великий греческий режиссер получил многочисленные травмы, когда, сбитый мчащимся мотоциклом, упал в бетонный колодец на съемках фильма "Другое море", последней части трилогии, начатой "Плачущим лугом" (To Livadi pou Dakryzei, 2004) и "Пылью времени" (The Dust of Time, 2008).

Такая нелепая, злая и — одновременно — такая символическая смерть. Такая бытовая и такая мистическая: в "Орфее" (1950) Жана Кокто ангелы смерти в кожанках черных мотоциклистов забирали с собой поэтов, слишком прекрасных для этого мира. Ангелопулос тоже был поэтом. Он снимал свои долгие-долгие фильмы, как Гомер писал свои долгие-долгие сказы. И хотя в жизни казался сдержанным, несколько надменным интеллектуалом, скорее профессором, чем мечтателем, жил в пространстве мифа. В его фильмах предательница Клитемнестра отдавала Агамемнона в руки гестапо; трагедии, разыгрывавшиеся в труппе бродячих комедиантов, повторяли историю Атридов; горец-бандит начала ХХ века отождествлялся не более и не менее, как с Александром Великим.

Греческое кино существовало благодаря могучим одиночкам: с 1950-х годов — Михалису Какояннису, с 1970-х — Тео Ангелопулосу, даже и режиссерского образования не получившему. Проучившись год в Сорбонне, он перешел в парижскую Высшую киношколу, откуда еще через год, в 1962-м, его выгнали за "нонконформизм". Вернувшись на родину, работал кинокритиком, а в режиссуру пришел, казалось бы, в самое неподходящее время, с установлением диктатуры "черных полковников": дебютировал "Реконструкцией" (Anapanastasi, 1970), деревенским триллером об убийстве женщиной и ее любовником мужа, вернувшегося с заработков в Германии, как древние герои возвращались из-под стен Трои. Ангелопулос знал: язык мифа преодолеет любой цензурный террор и напомнит грекам об их месте в истории.
Если упрощать, то в 1970-х он работал в русле находившегося на подъеме политического кино. Ангелопулос, вообще, был непреклонно левым: отказывался приезжать и в империалистические США, и в брежневский СССР. "Дни 1936 года" (Meres tou 36, 1972) — душный замкнутый круг провокаций, предательств и расправ в годы фашистского режима Метаксаса. "Комедианты" (O Thiassos, 1975) — история Греции 1939-1952 годов: мировая, а затем — гражданская война увидена странствующей труппой. В "Охотниках" (I Kynighi, 1977) сытая компания, выехавшая в горы, находила кровоточащий труп партизана, убитого 30 лет назад.

Но политика для Ангелопулоса всегда была частью истории, а история — мгновением вечности. Начиная с "Путешествия на Киферу" (Taxidi sta Kithera, 1984) его экранные альтер эго — режиссер А. во "Взгляде Улисса" (To Vlemma tou Odissea, 1995) и "Пыли времени", писатель в "Вечности и одном дне" (Mia Aioniotita, 1998), репортер в "Прерванном шаге аиста" (To Meteono Vima to Pelargou, 1991),— преодолевая пространство, передвигались во времени. Заново переживали канувшие в небытие минуты счастья или беспомощно присутствовали на оргии варварства, вернувшегося на Балканы в 1990-х, сталкивались с давно умершими или пропавшими людьми.

Манера Ангелопулоса — все эти блуждания в тумане, многозначительное молчание, долгие тревеллинги — могла казаться старомодной, если не претенциозной. Но в основе ее лежало физическое переживание времени. А разрыв цепи времен ощущался как распад материи. Так, в "Пчеловоде" (O Melissokomos, 1986) человек без будущего — бросивший все, что у него было, учитель, колесящий по Греции, сталкивался с человеком без прошлого — юной автостопщицей, чувствующей себя в родной стихии в мире автозаправок и придорожных фастфудов, оскорбивших своим присутствием землю Эллады.

Черный мотоциклист пришел за Ангелопулосом, не дав завершить трилогию, в которой он вновь пересказывал историю Греции, но на этот раз — через призму семейной судьбы.

Михаил Трофименков, Газета "Коммерсантъ", №13 (4798), 26.01.2012
http://www.kommersant.ru/doc/1858352
 
ИНТЕРНЕТДата: Пятница, 27.01.2012, 08:46 | Сообщение # 9
Группа: Администраторы
Сообщений: 3502
Статус: Offline
Кинокритики о гибели Ангелопулоса: кино потеряло "греческого Тарковского"

Кинокритики и коллеги режиссера Теодороса Ангелопулоса, трагически погибшего в ночь на среду, считают, что кинематограф потерял последнего гранда авторского кино, "греческого Тарковского", воспевавшего культуру своей страны, сообщает РИА "Новости".

Напомним, режиссер скончался в возрасте 76 лет в больнице от травм головы после того, как был сбит мотоциклистом на съемочной площадке его фильма "Другое море", постановка которого началась всего несколько дней назад.

"История и национальная культура Греции всегда были главной темой его фильмов, но при этом он находил для национального культурного сознания способ быть понятным зрителям всего мира, включая в фильмы греческие мифы в обновленных формах и превращая вполне современных героев в Улисса или Елену Прекрасную", - считает кинокритик Антон Долин.

По его словам, Ангелопулос был мастером притчевого кино и главным режиссером Греции - колыбели европейской культуры.

"Тео Ангелопулос - главный национальный режиссер Греции, ее официально признанный гений, находящийся в том же статусе, в каком в конце 1970-х был Андрей Тарковский в России. Ангелопулос - лауреат каннской "Золотой пальмовой ветви" (за фильм "Вечность и один день" в 1998 году) и венецианского "Серебряного льва" (за картину "Пейзаж в тумане" 1988 года)", - отметил Долин.

Режиссер Никита Михалков выразил соболезнования супруге Ангелопулоса Фебе Олковопулу. "Невосполнимая и невероятная утрата для всех нас, и для меня непостижимая, как все произошло. Понимаю, что сегодня тебе нет ни в чем утешения, но я искренне убежден, что все, что удалось сделать Тео, вошло в золотой фонд нашей цивилизации. Глубоко скорблю и хочу, чтобы ты знала, что если тебе что-то будет необходимо, я всегда готов откликнуться", - написал он в отправленной вдове телеграмме.

Председатель Гильдии киноведов и кинокритиков Андрей Шемякин уверен, что Ангелопулос - один из последних грандов авторского кино наряду с Алленом Рене.

"Он боготворил Тарковского. Он фактически во многих отношениях создал значительную часть греческого кинематографа, и не случайно его фильм "Взгляд Улисса" 1994 года был посвящен тому, как главный герой ищет начало кинематографа - ту самую пленку, которая где-то есть, и неизвестно, удастся ли ее найти", - рассказал Шемякин.

По его словам, тот сюжет подвергся обширной критике - в прессе, в частности, писали, что Ангелопулос повторяется, что это старое, ушедшее кино. В ответ Ангелопулос принялся делать трилогию "Плачущий луг", которая, по мнению Шемякина, обещала новый взлет.

"К сожалению, ничего этого не состоится - он погиб на съемках последнего фильма трилогии. Но все равно, он уже не просто вписал свое имя в историю мирового кинематографа, но лишний раз доказал, что можно сопротивляться обстоятельствам и делать то, что ты считаешь нужным, и так, как ты считаешь нужным. Я думаю, этот пример останется навсегда", - заключил Андрей Шемякин.

Ангелопулос, один из наиболее известных греческих режиссеров, родился в 1935 году. Учился в Афинском университете и в Сорбонне, работал журналистом и кинокритиком. Начал кинокарьеру в конце 60-х годов. Сотрудничал с известным оператором Йоргосом Арванитисом и сценаристом Тонино Гуэррой. Его фильмы отличались неповторимой авторской манерой, включающей неторопливый сюжет и долгие планы.

http://www.newsru.com/cinema/26jan2012/angelopulos.html
 
Форум » Тестовый раздел » ТЕО АНГЕЛОПУЛОС » режиссёр Тео Ангелопулос
Страница 1 из 11
Поиск:

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCoz